В Москву по приглашению Театра Наций приехал со спектаклем "Фауст-фантазия" давний любимец русских театралов Петер Штайн. Его режиссерская ипостась в данном случае неразрывно слилась с актерской. "Фауст-фантазия" - это моноспектакль Штайна. Мелодекламация на тему великой поэмы Гёте.

В отличие от России, где принято ценить былые заслуги и уважать седины, в Германии с кумирами минувших дней разговор короткий. Спрыгнул с парохода современности - добирайся до берега сам. Выдающийся режиссер Петер Штайн, двадцать лет руководивший знаменитым берлинским "Шаубюне" и составивший его гордость и славу, спрыгнув с парохода, предпочел перебраться в Италию. Здесь, в поместье своей жены, он предается иногда радостям театрального творчества, а иногда возделывает землю. Стоит заметить, что Штайн не растратил своих профессиональных умений. Его мастерство по-прежнему видно во всем - в каждой мизансцене, в скупой звуковой партитуре, в том, как он работает с исполнителями ролей, в том, как работают сами исполнители. Просто масштабный психологизм, который он исповедует, стал теперь малоинтересен не только в Германии, но едва ли не во всей остальной Европе. Кто-то пожалеет при этом Петера Штайна, а кто-то и саму Европу, избравшую себе иных кумиров.

Но Москва - иное дело. Москва Штайна любит. С начала 90-х, когда российская столица увидела его "Трех сестер", она чтит в нем воплощение театра - традиционного, привычного, предсказуемого в основных своих параметрах, но умудряющегося при этом не быть старомодным. В гости к Штайну выбрались даже те, кто давно уже махнул рукой на современную сцену. Вряд ли они пришли посмотреть, как режиссер работает артистом. Скорее - взглянуть на человека, доставившего им когда-то радость от встречи с бесконечно дорогой и совершенно живой традицией.

"Фауст-фантазия" - отголосок другого "Фауста", полную версию которого Штайн поставил в 2000 году в Ганновере в рамках всемирной выставки ЭКСПО и который шел аж двадцать часов (главную роль в этой сценической эпопее играл великий Бруно Шульц). Отголосок, прямо скажем, получился незамысловатым. Пустая сцена. На сцене - рояль и пюпитр. За роялем прекрасный пианист Джованни Виталетти, который исполняет музыкальные темы композитора Артуро Аннеччино из ганноверского "Фауста". Всё. Ни декораций, ни бутафории, ни театрального света. Только сам исполнитель в темном костюме. Он выходит к зрителям с большой тетрадкой в руках, чтобы потом время от времени в эту самую тетрадку заглядывать.

Подобное чтение вслух любит устраивать другой режиссер сходной со Штайном природы - Патрис Шеро. Его чтецкие опусы еще минималистичнее, чем у Штайна. У того хотя бы есть музыка, у Шеро и ее нет. Но читают они совсем по-разному. У Шеро с удивлением видишь, как в манере произнесения текста Достоевского (на одном из Чеховских фестивалей он читал как-то "Записки из подполья") вдруг появляется почти классицистский пафос. И как этот пафос, казалось бы, абсолютно Достоевскому чуждый, совершенно не разрушает его текст. Как он сменяется потом едкой самоиронией. Презрением к окружающим и презрением к самому себе. Все это Шеро делает очень сдержанно, ни разу не позволив себе актерского коленца.

Штайн тоже начинает сдержанно, пунктиром намечает характеры главных персонажей, допускает в тексте огромные купюры - чего его жалеть, все равно сюжет все знают. Но потом распаляется и в сцене Вальпургиевой ночи разве что не кричит кикиморой. Он очень обаятелен в этом своем актерском порыве. И вдруг ясно понимаешь, что вся предыстория - встреча Фауста с Мефистофелем, а затем встреча с Гретхен - нужна ему лишь для того, чтобы перейти, в конце концов, к лицедейскому буйству. Шеро вчитывался в текст, но он его не иллюстрировал. Штайн именно что иллюстрирует, причем иллюстрирует то, что легче всего подлежит иллюстрации, - шабаш нечистой силы. Всю главную историю "Фауста", не говоря уже о его философской подоплеке, он фактически пробалтывает, принося их в жертву простодушной игре. Так что, в конце концов, у зрителя остается ощущение, что он услышал не грандиозную поэму о мятущейся, греховной, но все же достойной спасения человеческой душе, а детскую сказку.

Положа руку на сердце, за Гёте вступаться не хочется. Его величия не убудет. А увидеть, как серьезный (иногда такой серьезный, что аж скулы сводит) режиссер с присвистом имитирует полет на метле, право слово, дорогого стоит.