Сегодня исполняется 60 лет выдающемуся режиссеру Валерию Фокину. Однако торжественных празднеств по поводу этой даты Фокин не планирует. Он даже отказался от любых интервью, сделав исключение только для «Известий». С юбиляром встретился наш специальный корреспондент Артур Соломонов.

Валерий Фокин: Когда я слышу слово «юбилей», мне становится смешно. Как некоторое время назад стало модно ходить в церковь, так сейчас стало модно справлять юбилеи. Это вещь опасная: тебе зачитывают всякие адреса в красных папках, ты отправляешься в приятное путешествие по своему прошлому, и кажется, что у тебя были сплошные победы, бесконечный успех. А лучше все время быть на стреме, понимать: что происходит с тобой на самом деле? Чего ты хочешь дальше?

Мне кажется, надо все время завышать планку. Ты можешь ее не взять, но должен честно эту планку перед собой ставить.

известия: В одном из давних своих интервью вы сказали, что «герой — это человек, способный совершить поступок». Если говорить не о герое, а об определяющем персонаже нашего времени, как бы вы его охарактеризовали?

Фокин: Тогда я имел в виду человека, который может взять на себя ответственность в плане общественно-политическом. Я ведь это сказал во время перестройки, в которую верил на все сто процентов. Сегодня я бы сказал, что поступки нужно совершать по отношению к самому себе. И это гораздо сложнее.

Когда в сегодняшней жизни человек находит в себе силы от чего-то отказаться, для меня он - герой. Например, нужно ли быть участником или членом какой-то общественной организации, которых сегодня много? Какая цель, например, у Общественной палаты? Я пока не понимаю. Мне кажется, это просто возможность выпустить пар. Насколько люди, которые туда вошли, будут искренни? Они будут думать о пиаре, о своих интересах или об обществе? И такой вопрос возникает каждый раз.

Вот это проблема: взять и отказаться от участия в общественной структуре, не заметить жестов, которые по отношению к тебе делает власть. Но сразу возникает мысль: это же нужно театру! И начинается утомительное посещение начальственных кабинетов, ритуал, который необходимо исполнять. Многим руководителям театров этого очень хочется, они без этого жить не могут, и врут, когда говорят, что в театре им лучше. Им лучше бить поклоны, ловить начальственные взгляды, вальсировать во властных структурах. Мне, слава Богу, пока интереснее в театре. И любой поход к высокому начальству сопряжен с большими трудностями.

Недавно в Петербурге меня пригласила важная начальница. Я иду к ней и думаю: «С каким удовольствием я бы этого не делал! Опять надевать улыбку, что-то рассказывать, добиваться… А сегодня в Питере такая хорошая погода, а это так редко бывает. Вдруг выглянуло солнце, и все окрашивается совсем по-иному…» Но все равно мы идем туда вместе с директором, несем какие-то подарки. И отказаться от этого я не имею воли. Но я работаю над собой.

известия: Вы - руководитель Центра Мейерхольда, экспериментальной прокатной площадки, и старейшего российского репертуарного театра — Александринского. По-вашему, за каким типом театра будущее?

Фокин: Мне бы хотелось, чтобы выжило и то, и другое. Надо, чтобы они разумно сосуществовали, нужна культурная политика, которой у нас нет. Мне странно, что Министерство культуры этим не занимается. Ведь сейчас в театрах торжествует рутина, которая рядится в демагогические одежды «стража традиций». А с другой стороны, якобы «новаторство». Изобретают велосипед и тащат новое поколение зрителей не в ту сторону. И мы можем потерять публику, которая будет полагать, что вот такой театр и есть настоящий. 

известия: Вы сейчас говорите как руководитель Центра или как худрук Александринского театра?

Фокин: В данный момент — как руководитель Центра. Я раздваиваюсь…

Я человек, склонный к мистике. Не в том смысле, конечно, что боюсь черных кошек. Я пытаюсь понять знаки, которые мне посылает судьба. Скажем, я убежден, что в Александринский театр я попал благодаря Мейерхольду, которым занимался очень долго. Ведь Мейерхольд там работал. Если бы пять-шесть лет назад мне сказали, что я возглавлю один из старейших театров России, я бы покрутил пальцем у виска: «Вы что! Это же могила!» Но когда я попал в этот театр, то почувствовал себя там хорошо. Аура здания меня приняла.

известия: Вы как-то говорили, что не ставите Чехова, потому что чувствуете близость мировоззрений — в отношении ясности, трезвости и ощущения, что нет ни Бога, ни бессмертия. И никаких ангелов и чертей, которые, кстати, нередко появляются в ваших спектаклях.

Фокин: Может быть, это и так. Многие качества Чехова, за исключением лучших, мне присущи. Я имею в виду те его черты, за которые его даже Толстой ругал, — что он безыдейный, безбожный. Может быть. Какая-то похожесть есть: я не обольщаюсь, не умиляюсь. И в те моменты, когда я должен был быть счастлив, я счастлив на очень короткий момент. Потому что сразу — клетками, а не сознательно — чувствую, как все относительно: и мои успехи, и мои поиски, да вообще все. И сразу начинаю как бы со стороны смотреть на себя.

Наверное, рационализм мой идет от того, что я не люблю хаоса. Особенно на сцене. Мне хочется, чтобы форма была простроена четко, жестко. Я хочу как лобзиком выпилить партитуру спектакля. Я не люблю такую позицию: как накатит, так и поставлю! Главное, чтоб чувство было! Это, кстати, до сих пор свойственно русскому театру. Мол, если я полпартера оболью слезами — задача решена. А на мой взгляд, совсем нет.

известия: Вот цитата из вашего выступления времен перестройки: «Мы выступаем против фарисеев и лжепророков в политике, против перерожденцев в нашем доме». Вы сейчас как относитесь к этим словам?

Фокин: С иронией. Потому что перерожденцы и фарисеи были, есть и будут. Такова природа человеческая. Я просто верил, что партия может измениться и все мы будем другими. Конечно, я был пленником этой иллюзии, как и многие другие. А иллюзия, в общем-то, детская. Мы тогда были очень инфантильны.

Я и людьми часто обольщался. И сейчас обольщаюсь. Но уже короче. В артистах очень часто разочаровывался, потому что верил им. Теперь я понимаю: это не от того, что они плохие, а такова их природа. Надо к этому относиться спокойно.

известия: Помните, как в театре Ермоловой, из которого вы в свое время хотели сделать творческий центр, устраивались собрания, где вас обвиняли в чернухе, в том, что вы хотите из актрис сделать проституток?

Фокин: Это были жестокие собрания. Люди боролись за свое выживание, им казалось, что я их всех погублю. Отчасти они были правы. Я был настроен очень решительно. Теперь моя политика в Александринке абсолютно отличается от той, которую я проводил в театре Ермоловой. Я понимаю, что имею дело с людьми, что у них есть чувства, есть биография, что они отдали этому театру много лет своей жизни.

известия: Напоследок нетеатральный вопрос: расскажите о ваших японских предках.

Фокин: Моя бабушка полюбила японца, который работал в посольстве в Москве в двадцатых годах. Родилась моя мать, которая жива, и дай Бог ей здоровья. Когда моему деду нужно было возвращаться в Японию, он предложил бабушке уехать с ним. Она отказалась. Сама ли она приняла это решение, или компетентные органы помогли ей его принять, она так и не раскололась.

Он уехал. Переписка, которая длилась несколько лет, постепенно заглохла. Бабушка вышла замуж за русского, которого я считал своим дедом. Единственное, у меня всегда был вопрос: почему дедушка и бабушка абсолютно русские, а у моей матери восточный тип лица? А потом мне разъяснили, но без подробностей. Так что четверть японской крови во мне есть.

известия: Когда приезжаете в Японию, чувствуете, что эта страна вам не чужая?

Фокин: Когда я туда впервые приехал, сразу почувствовал себя свободно и хорошо. Вообще есть две страны, в которых я мог бы жить, если бы не Россия, — это Польша и Япония.